Меняющаяся логика силы, страха и намерения
История иногда выстраивает события не в хронологической последовательности, а вопреки самой логике. Причина и следствие меняются местами, начало скрывается в конце, а конец становится запоздалым объяснением начала. Читая о таких событиях, я всегда испытываю одно и то же чувство: будто не причины порождают следствия, а следствия порождают причины.
Иранская ядерная программа — один из таких моментов…
В 1960–70-х годах, в период правления Мохаммеда Резы Пехлеви, Иран был одним из ближайших союзников США. Технология, доставленная в Тегеран в рамках программы «Атом для мира» (Atoms for Peace), обещала не только энергию. Она была выражением более масштабной претензии: построения современного государства, господства рациональности и идеи управляемости будущего. Строились реакторы, готовились кадры, создавалась инфраструктура будущего. Это была не просто передача технологии, а передача модели мышления.
Однако сама технология нейтральна; гражданской или опасной её делает намерение человека. Потому что технологии невинны; грех или невинность им приписывает человеческая воля. Суть её не меняется, меняется история, которая о ней рассказывается. Технология — это лишь потенциал; направляет её воля. Мне всегда казалось, что человек думает, будто управляет технологией, но на самом деле возможности, создаваемые технологией, сужают выбор человека.
Когда в 1979 году на сцену вышел Рухолла Хомейни, эта линия прервалась. Религиозный лидер выступил против этого проекта. Его позиция была ясна: ядерное оружие несовместимо с исламом. Эта идея звучала не только как религиозное предписание. Это было также провозглашением другой эпистемологии, другой модели легитимности.
Это было скорее политическое заявление, чем религиозная позиция. Отвергались не ядерные технологии, а стоящий за ними Западный мир. Аятоллы отказывались от этого наследия. Но в истории нет такого понятия, как “окончательный отказ”. Каждый отказ содержит в себе возможность будущего принятия – это история показывала неоднократно.
На мгновение казалось, что история прервёт эту линию здесь. Но когда началась ирано-иракская война, Руководитель столкнулся с другой реальностью: оказалось, что страну защищает и оберегает не идеология, а сила.
Для страны, подвергшейся химическим атакам, аргумент “харам” (запретно) уже не был достаточным. В тот момент государственное мышление изменилось. Так, программа, когда-то отвергнутая как “неисламская”, тихо вернулась, но уже с другим намерением. Именно в этот момент становится ясно, что расстояние между теоретическими принципами и реальной угрозой короче, чем мы думаем. Онтология государства здесь меняется: оно начинает действовать уже не по логике идей, а по логике выживания. И именно в этот момент необходимость заставляет идеологию замолчать.
Ядерную программу начали США, против неё выступил Хомейни. А продолжила её совершенно другая политическая логика. В результате появилась та же технология и три разных намерения...
Это ставит нас перед более сложным вопросом: вопрос о том, кому принадлежит технология, на самом деле является неверным вопросом. Потому что технология никому не принадлежит. Это лишь линия, через которую проходят различные воли. В одной точке она является инструментом модернизации. В другой точке она является объектом идеологического отказа. А затем она превращается в выбор, продиктованный необходимостью.
Глядя на эту цепь событий, я ясно вижу одно: меняется не технология, а сам человек. Теперь, когда мы говорим об иранской ядерной программе, попытки классифицировать её как “угрозу” или “средство обороны” на самом деле являются не чем иным, как упрощением проблемы. Потому что эта программа не является ни первым, ни вторым. Она является выражением более фундаментальной реальности:
Замкнутая структура, в которой сила порождает страх, страх превращается в необходимость, а необходимость снова создаёт силу.
Внутри этой структуры этические категории ослабевают, а идеологические границы становятся гибкими. То, что вчера было невозможным, сегодня кажется неизбежным. То, что когда-то называлось “неисламским”, завтра превращается в национальную необходимость.
И мне кажется, что история — это не что иное, как переписывание одной и той же истории на разных языках, с разными намерениями.
